Moscou Feliz (III/III)

"A garota Moscou Chestnova já estava no orfanato há dois anos; foi aqui que lhe deram um nome, um sobrenome, e até um patronímico, porque a menina lembrava muito incertamente seu nome e sua primeira infância. Ela achava que seu pai a chamava de Olya, mas ela não tinha certeza disso e se calava, como anônima, como aquele sujeito noturno que havia morrido. Então deram-lhe um nome em honra de Moscou, patronímico em memória de Ivan - típico soldado russo do Exército Vermelho, morto no campo de batalha - e sobrenome como sinal da honradez de seu coração,* que ainda não havia sucedido em se tornar desonrado, ainda que fosse há muito tempo infeliz."

*Honra em russo é chest', daí o sobrenome de Moscou: Chestnova.

Moscou Feliz (II/III)

"Seu pai morrera de tifo, e a menina, faminta e órfã, saíra de casa e nunca mais voltara. Sua alma tendo adormecido, não se lembrando nem de pessoas, nem do espaço, por alguns anos ela vagou e se alimentou pela pátria, como no deserto, até ter acordado no orfanato e na escola. Ela se sentava na carteira à janela, na cidade de Moscou. No bulevar as árvores já pararam de crescer, e delas, sem a força do vento, as folhas caíam e cobriam a terra que havia sido calada - no longo sono do futuro; era o fim do mês de setembro, daquele ano, em que todas as guerras acabaram, e o transporte público começou a ser reestabelecido."

Moscou Feliz (I/III)

About a year ago, on a flight across the Atlantic, with not much to do, I decided to try to translate something by Andrei Platonov, one of my favorite writers. Except that most of what he wrote is being translated or has already been translated into English, and at any rate I was not interested in translating him into English, but rather into a somewhat more unusual language (for Russian authors, that is). So, here are the first two or so paragraphs of Platonov's novel Schastlivaia Moskva (published in English as Happy Moscow; the link offers some more information on the novel).

"Um sujeito sombrio, carregando uma tocha ardente, correu pela rua em uma triste noite do fim do outono. Uma garotinha, tendo acordado como resultado de um triste sonho, o viu da janela de sua casa. Depois ela ouviu o forte estampido de uma arma de fogo e um triste, pobre grito - provavelmente assassinaram o sujeito que estava fugindo com a tocha ardente. Logo se ouviam muitos tiros longínquos e os rumores do povo na prisão perto dali... A garota adormeceu e esqueceu tudo que viu depois, noutros dias: ela era jovem demais, e a memória e a mente da primeira infância engendraram sua vida posterior no seu corpo para sempre. Porém, até os anos finais, inesperada e tristemente, para ela o sujeito incógnito se levantaria e fugiria - sob a pálida luz da memória - e novamente morreria na escuridão do passado, no coração da criança crescida. Entre a fome e o sono, no momento do amor ou de alguma outra jovem alegria - subitamente de longe, nos recônditos de seu corpo novamente ecoaria o desesperado grito do morto, e a jovem mulher imediatamente mudaria sua vida - interromperia a dança, se estivesse dançando, mais auspiciosa e compenetradamente trabalharia, se estivesse labutando, cobriria com as mãos o seu rosto, se estivesse sozinha. Naquela odiosa noite do fim do outono começara a Revolução de Outubro - naquela cidade, onde morava naquela época Moscou Ivanovna Chestnova. "

(More to follow...)

Eschatoeconomics: Towards an Economic Model for the End of the World

These have been difficult times for the world. Bear Stearns went broke and had to be bailed out by the government, who sold it to JPMorgan Chase; Washington Mutual also ended up seized by the government, its clients transferred to Chase; Citigroup bought Wachovia; Bank of America bought Merrill Lynch; Morgan Stanley and Goldman Sachs had to become bank holding companies (retail banking, how terrible!) to survive; Lehman Brothers went bankrupt and is being sold, piece by piece, to, well, everyone else around; then Hurricane Gustav and the general exciting times we live in drag AIG down, and it also has to be bailed out by Uncle Sam; then the British go to the rescue of Bradford and Bingley, and Belgium/Nederlands/Luxembourg give a friendly loan to Fortis. Oh, and did I mention emerging markets stock trading and currency exchange rates?

All of this makes for some cool evidence of an imminent momentous event in world history, huh? Some might think I am talking about the Obama-McCain standoff in November, but what if there is something else even more momentous beyond that? And, if this something will not happen anytime soon, what would be the problem of investigating it and being prepared for it when it happens?

This is why I propose the creation of a new branch of economic science, namely Eschatoeconomics. The term, as my erudite readers can easily see, comes from the Greek ἔσχατος, eschatos meaning "last," and οἰκονομία, oikonomia meaning "management of a household." In other words, eschatoeconomics would be concerned with the study of the end of the world from a purely economic point of view. It would ask questions such as "at the time of the Second Coming of Christ, how are stocks expected to perform?" "Should governments create institutions to protect customers in case of a bank run upon Armaggeddon, a sort of FDIC especially set up to keep the economic system running when all dead resurrect?" "And, as for the dead, how will they affect the economy? Will they impose a burden on the labor market, or will they flood tourist destinations and provide a much-needed boom to the world economy?" "If immense doom befalls the entire world, how will the insurance companies pay for all of it? Does the clause on 'acts of God,' included in every insurance policy, apply to house windows broken by the sound of the trumpet announcing the arrival of Christ? It is not God playing the trumpet, after all, it is some archangel or such..."

We understand that the only people that ever cared, from a purely scholarly point of view, about the end of the world are religious and philosophical scholars, but it is about time this changed. For the sake of everyone's IRAs, 401(k)s and retirement plans worldwide, economists have to start thinking about the future. And the future lies in Eschatoeconomics.

Finns

The world is a very strange place, we all know that, but sometimes it surprises us beyond comprehension. Take this case, as an example: I was talking to Lena about anthems of Brazilian soccer teams the other day, and then I played to her the anthem of Corinthians. Then she noted that it sounds like a World War II song from the Soviet Union. When I tried to find out more about the author of the anthem, I ran into this blog post pointing out that the theme of this same anthem appears in a 1970s song by a group from... Finland!

I like Finns. Take Sibelius, as an example, or Osmo Vänskä, the conductor who is doing a marvelous Beethoven cycle with the Minnesota Orchestra, or Esa-Pekka Salonen in LA, or, to move away from music for a second, take Mika Häkkinen, or Kimi Räikkönen, who learned to drive in a Lada, or take Finnair, which once took me to and from Petersburg without any problems whatsoever, and on an MD-11 to make things even better... well, the list goes on and on.

More than anything else, I like Finns because they are capable of creating such an absurd piece of popular culture as this one. One can't help being amazed at the mastery with which everything is blended in this video clip: the futuristic sets, the theme from Corinthians, the love lyrics ("Oh, you're absolutely fine/Your lips taste of wine/I'd like to think you're mine"), the Saab (?) in which the couple departs at the end of the clip, and everything else. If post-modernism started in a single place, it must certainly have been in Helsinki, with Armi and Danny.

Коломенское под дождём

В среду я был в Коломенском, но я не просто посмотрел на то, что все туристы смотрят там - то есть, ворота, церкви, колокольню. Мне хотелось гулять по парку, просто потому, что мне нравится быть одинокий в парке, в саду.

(Также было сегодня. Я ехал в ВДНХ, а потом шёл пешком в Останкино, чтобы купить билет на концерт, который начинается только через три часа. Поэтому я пошёл в Парк Останкино, рядом с усадьбой, и там немножко погулял, а потом сидел и отдыхал на полчаса. Вернулся в ВДНХ, чтобы купить что-нибудь на обед, но почты сразу после того, как купил блин с курицей, начался сильный дождь. Съел блин быстро-быстро, потом вернулся под грозой в Останкино. К счастью, я взял зонтик, который, к сожалению, не сохранил нижную часть моих ног от дождя.)

Но, и в парке в Коломенском начался дождь. Этот дождь не был такой сильный, как сегодня в ВДНХ, но был ещё достаточный. Я открыл мой зонтик, и продолжал гулять, и парк, надо сказать, был очень красивый под дождём. Красота была, конечно, особенным видом, смешанным с меланхолией, с некоим внутренным спокойствием. Интересно, кстати, что недалеко от центра такого огромного города человек может найти такие совсем спокойные места, как Царицыно, Коломенское, и даже сам парк в Останкине. Это, наверное, некое эхо этих переулок, о которых я написал в другой статье.

О маленьких музеях в Москве

На этой неделе я был в совсем забытом музее в центре Москвы. Называется он Музей архитектуры им. Щусева. Маленький музей, даже плохой: в нём практично ничего не было, кроме одного зала, посвященного проектам современных инностранных и русских архитекторов - и где, как пролог для выставки, показываются проекты советских архитекторов - и другого зала, посвященного одному из самых талантливых зодчих в советское время. К сожаленю, забыл как его зовут, но, тем не менее, интереснейший архитектор.

Был также в музее Лермонтова, как будто спрятанном за многоэтажными зданиями улицы Нового Арбата. Видимо, что туда люди посещают более, чем в музее им. Щусева. Тем не менее, это вряд ли достаточное количество посетителей. Я пришёл один, и один слушал очень подробные объяснения обо всём, что там показываются. Хорошо осведомлённый гид - женщина, которая изучается биографию и творчество Лермонтова во всю жизнь - наверно очень обрадовался моим присутствием, так же, как кассирша в музее Щусева, которая даже поблагодарила меня за посещение.

И вот, между прочим, то, что мне нравится в этих маленьких - или просто не часто посещаемых - музеях в Москве: кроме того, что здесь я могу спокойно видет всё, что мне интересует, я чувствую, что моё присутствие никого не мешает; что приятно тем, которые здесь работают, что я пришёл и интересуюсь этим местом. Это хорошее чувство, что я - дорогой гость здесь.

По переулкам Москвы

(Photo Credits)

Я больше всего люблю гулять по переулкам Москвы, по маленьким, забытым улицам в центре города, на Арбате, в Замоскворечье. Это очень интересное событие, когда идёшь по шумной улице (по Садовую колцу, по бульварам) и, повернувшись куда-то, внезапно находишься на каком-то спокойном, пустом переулке, совсем необыкновенном в столице большой страны.

Это, кстати, важная особенность Москвы, в сопротивление к Петербургу. Петербург построили, чтобы город стал столицей бывшей Российской Империи. Улицы там все широкие, монументальные, как будто город никому был место жительства, и никто не хотел, чтобы город стал домом кому-нибудь. Только хотели, чтобы Петербург являлся некиим объектом во выставке сил Империи.

Москва, с другой стороны, занималась штаб-квартирой Великого Князя и потом Царя, но она, по этому самому поводу, никогда не пересталась быть средневековой столицей, где организационная сила Императора не воздействовала полностью, по крайней мере до советских времён, когда город вновь стал столицей, и когда Сталин действительно решил, чтобы она стала некиим империальным городом, центром мирового социализма. Поэтому построили в Москве высотные здания, парки, большие садовые улицы. Но тем не менее Москва успела сохранить свою непредсказуемость, свои загадочные переулки, свой минувший вид, обновлен в конце XIX-ого века, и сохранен до сих пор на Арбате, в Замоскворечье, в песниях Булата Окуджавы и в городском пространстве стихотворений Брюсова.

The Commissar Vanishes... Again, But Not Completely

"It Isn’t Magic: Putin Opponents Vanish From TV

By CLIFFORD J. LEVY

Published: June 3, 2008

Critics of the government, and of Vladimir V. Putin, have been placed on a roster of individuals barred from TV news and talk shows."

So far so good, it is not the first time that censorship takes place in Russia (or in the world, for that matter). But what is really curious is the fact that an analyst who criticized the Putin administration in a talk-show on TV was digitally removed from the broadcast... except that the editors forgot to remove his legs and hands from a few of the shots.

What a shame, what a shame. Seventy years ago, the people in charge of cut-and-paste media activities in Russia were far more efficient when it came to hiding unwanted people from public sight.

Where's Wally? Certainly not near Iosif Vissarionovich.
Photo from: NEWSEUM

Об отношениях государства к искусству в России

В России государство относится к искусствоведам и писателям хуже, чем в любой стране в мире (наверно, исключая Китай в сегодняшнее время). Очень любопытно заметить, что во всю историю России государство так интересовалось тем, что граждане писали и делали, что в разные исторические времена многие из этих художников, актёров, писателей были арестованы или даже убиты оттого, что их произведения, по какой-то причине, не привлекали тех, кто работал на власть в это время. Легко отметить, что цензурная власть в России всегда была строгой, независимо от стороны, принятой государствой; то-есть, в любое время в истории России, государственная цензура является важнейшим средством хранения этой самой государственной власти в идеологической области, и таким образом является некой “четвёртой силой” – хотя в России обычно только одна сила на самом деле существовала: царская, государевная сила, сила вождя. Поэтому лучше называть цензуру “второй силой”, чем этой самой “четвёртой”.

Даже интереснее для наблюдателя русского литературного и художественного процесса, многие писатели не только принимали цензурные решения, но также были близки к власти и действовали согласно её желанию. Такой, например, Александр Пушкин, обычно отправлял прямо царю свои последние произведения, даже перед тем, как их цензуре посылать. Кроме него, Борис Пастернак и Михаил Булгаков очень странно относились к вождю, то-есть к Сталину. Первый из них, хотя не всегда соглашался с решениями Сталина, однажды с ним разговаривал по телефону, и этот случай, видимо, оставил болшое впечатление на Бориса Леонидовича. Наверно, из-за того, что он боялся уехать из России по политическим причинам, Пастернак тоже производил автоцензуру, особенно после Второго съезда советских писателей в 1933-м году, когда государственные силы приказали всем писателям выражать через литературу изменения, которые происходили в социалистическом мире. Но Пастернак раньше был революционером в форме; в своей поэзии он не был “за” или “против” режима. Булгаков, с другой стороны, писал сатиры советской жизни, которые не были опубликованы или постановлены в его время, хотя сам Сталин посмотрел одну из его пьес, и пьеса ему очень понравилась. Этот факт, наверно, избавил Булгакова от смерти, хотя ему всегда было трудно найти работу, и он почти ничего не опубликовал при своей жизни.

Поэтому, очевидно, что цензура в России – это феномен, который не зависит просто от тех официальных членов интеллектуальной милиции, но также от самих писателей, и от вождя. Это очень загадочно, именно почему власть так внимательно желает контролировать литературу, в то время как в других (западных) странах, как США или в Западной Европе люди свободны – они могут читать то, что хотят, и публиковать то, что пишут, без проблем (исключая экстремальные примеры, как, например, нацистские тексты в Германии, которые запрещены законом). И, тем не менее, никакие революции не происходят в этих странах, хотя цензура не так строга. Правда, сейчас в России государство не обращает такого внимания на литературу, как раньше. Пожалуй, это – знак, что сегодняшняя литература – меньше значима, чем во времена Пушкина и Пастернака?

Communication failures at Indian airports

Bangalore (Bengaluru) International Airport, where sometimes planes don't take off; chances are they won't arrive in Hyderabad either.
Photo from Flickr, reproduced under license.

We don't plan to visit India anytime soon, but if we do maybe we'll move around there by train.* About two months ago, at the time when Hyderabad's new international airport was inaugurated, a KLM flight from Amsterdam going to Hyderabad ended up landing in Mumbai (711km away), not before attempting to land in New Delhi, because the airline operations in Holland, as well as the pilot, were unaware that there was a new airport, and the plane had to go somewhere after all (not to the old airport, which had just been closed).

Perhaps the problem is with Hyderabad, but on Monday a plane destined from Bangalore to that city did not show up at the gate to pick up passengers. Well, sometimes planes get late, but this time it showed on the departures screen as having departed already, which apparently made some passengers upset. It turns out the plane was waiting on the tarmac and the ground crew had been unable to locate it, which makes one wonder how large planes are supposed to be in order for them not to be missed...

*No, we wouldn't want to enter a train in India anytime soon, at least based on rumors we hear. This is just a rhetorical device to get the story going.

Breaking News from Serbia

By now all the world - or all the world that matters - knows that Russia won the Eurovision contest yesterday. This is of course a big achievement for a country that a few years ago had to rely on t.A.T.u. and such to be known abroad. This time it is different. Dima Bilan brought the title home, and anyone who knows Dima (aka Viktor Belan, but don't tell anyone), knows how important, one should say revolutionary, he is to Russia and to the world at large: namely, he reintroduced the mullet to Russians, which is nowadays known in that country, by metonymy, as dimabilan (as in "I just went to the hairdresser and got a dimabilan," or "Look at that guy, he's so hot with that dimabilan"). It is our sincerest hope that Dima Bilan's victory will further contribute to the popularization of the dimabilan and of Russian accents in English trash-pop music everywhere.

As I know that my readers can't search for Dima's song on YouTube because their hands are shaking in excitement at these great news, I've been so kind as to embed the winning video below (at upwards of 950,000 views and counting):

Get to know the new Russian National Anthem.

О развитии образа города в литературе

Знаменитый философ и филолог Михаил Бахтин в одном из своих произведений (в тексте “Эпос и роман”) пишет о том, как и герой и рассказчик в романе ближе друг к другу и к читателю, чем в эпическом жанре. Роман – это жанр, в котором изображены персонажи, которых читатель может принимать за таких же, как он сам, действительно живущих лиц, со своими заботами, чувствами и собственными отношениями к тому же самому миру, в котором существует читатель. Для Бахтина, время и пространство в романе более важны, чем в эпосе, потому что персонажи в романе принадлежат в каком-то смысле к настоящему; эпические персонажи, с другой стороны, существуют независимо от настоящего (и даже от прошедшего) времени, и даже пространство, в котором действуют эпические герои, не совсем связано с местом пребывания читателя (или слушателя, в гомеровское время).

Что касается исследования пространства в обоих жанрах, интересно заметить, что в романе – параллельно с развитием и ростом городов после средних веков, в процессе, который продолжается и до сегодняшнего дня – города чаше всего становятся местами, где герои живут и действуют. В эпопее же, приключения героев происходят вне города, на море, на поле битвы (которое может быть городом, как, например, Троя в Иллиаде), в замке. Когда роман достиг своего апогея во второй половине девятнадцатого века, персонажи в самых показательных примерах этой формы (Преступление и наказание, Анна Каренина, романы Диккенса, Генри Джеймса, Машадо де Ассиса, и т. д.) жили в городах, и их действия в этих произведениях тесно связываются с окружающим миром, до такой степени, что невозможно представить себе персонажа, как, например, Раскольникова, живущим в деревне. Раскольников принадлежит к городу – точнее, к Петербургу – более чем, скажем, Улисс принадлежит к Итаке. Кстати, Улисса сегодня ассоциируют с Дублином из-за того, что Джойс назвал героя своего романа именем мифологического короля. Если бы это было иначе, то Улисс ассоциировался с героическими подвигами, а не с городом, где проживает этот романный персонаж.

Также интересно, что развитие города в истории означало, что не только один роман включил в себя образ городского пространства, но и другие жанры, как, например, поэзия. В бодлеровском цикле “Les Fleurs du Mal” Париж изображен как место, где лирический герой испытывает всё, что побуждает его к поэтической чувствительности. Поэтому также невозможно представить себе лирического героя в этом цикле, не живущим в Париже. Города, как мы видим, играют очень важную роль в романном искусстве; роман, можно даже сказать, является городским жанром, по существу. Пожалуй, образ города – основная черта романной формы, без которой роман никогда бы не стал тем, что он есть. Роман, в котором нет города, в котором присутствие города не важно – исключение из правила.

Poetry Corner

(With apologies for the wrong formatting, as Blogger seems to ignore my tabulation marks.)

om/zaúm p/ roman óssipovitch jákobson

Paulo Leminski

EU

O mundo desabava em tua volta,
e tu buscavas a alma que se esconde
no coração da sílaba SIM.
Consoante? Vogal? Um trem para Oslo.
Pares, contrastes, Moscous, línguas transmentais.
Na noite nórdica, um rabino, viking,
sonha um céu de oclusivas e bilabiais.

RO

Um mundo, o velho mundo, árvore no outono,
Hitler entra em Praga, Rússia, revolútzia,
até nunca mais!
A lábiavelar tcheca
só vai até os montes Urais.

PA

Roma, Rôman, romântico româ,
Jak, Jákob, Jákobson, filho de Jacó,
preservar as palavras dos homens.
Enquanto houver um fonema,
eu nunca vou estar só.

(La vie en close. São Paulo: Brasiliense, 1991, p. 57)

О ностальгии

В эпоху Просвещения, когда все душевные и психологичные состояния былы анализированы и каталогизированы, впервые учёные обратили внимание на ностальгию как проблему, которую надо понимать точно. Но понимать это состояние – не совсем лёгкое задание. Ностальгия является, в простейшим смысле, тоской по родине и о пережитом, но, в наше время предмет этой тоски становится более амбивалентным и сомнительным. По какой же родине скучают люди, например, дети иммигрантов, которые родились в одной стране и вырастались в другой стране, даже не помня ничего о земле, где они жили совсем недолго в раннем детстве? По какому же потерянному времени, например, 60-м годам прошедшего столетия, тоскуют молодые люди, если они только родились в 80-х или 90-х годов?

Сегодня ностальгия является не только способом преодолеть физические пределы времени и пространства, о которых данный человек ещё сохраняет память. Сейчас возможно смотреть какой-либо фильм прошлого века, какую-либо передачу по телевидению с самого начала использования этих технологий; также возможно быть свидетелем любого исторического феномена (начала и распада группы Beatles, Второй мировой войны, Олимпийских игр) двадцатого века, найдя огромное количество записи, фильмов, фотографий, передач, книг и документов о каждом из этих феноменов. Поэтому в наше время возникает настоящее направление на тоску, не о пережитом, но о тех эпохах, в которых ностальгийский человек совсем не жил.

Это направление, честно говоря, уже существовало в романтическом времени, когда впервые для немцев и других европейских народов изгнание явилось отделением от родины, а не только от местожительства; ещё раньше еврейский народ пережил такое длинное изгнание, что поколение, основавшее израильское государство в 50-х годов, вернулось в землю, в которой евреи не были более тысячи лет. Но сегодняшняя, парадоксальная ностальгия – это совсем другое событие, вызываемое развитием, в последные десятилетия, средств сохранения информации и ростом массовой культуры, основанной на регулярной переосмыслении тем и видов ранних поколений.

Трудно сказать сегодня, подлинна ли ностальгия, которая охватывает людей из Америки, Европы, России и, вообще, из всего индустриализованного мира. Можно убедиться в том, что сегодняшнее ностальгическое чувство построено в искусственном образе, поглощённом из массовой культуры. Но можно также спросить, настоящие ли образы отдалённой родины и потерянного времени, которые писатели и другие художники использовали в их ностальгических произведениях?