понедельник, апреля 18, 2016

Model Planes and Scholarship

I've taken up a hobby--assembling model planes.
Well, it's, so to speak, a hobby: I don't really do this often enough for it to count as a permanent activity. I assembled a MiG-15 last summer, and have started assembling a MiG-29 now, which will take some time to complete, given how slowly I'm moving along.
It's a curiously relaxing activity, to assemble model planes. I enjoy the moments when I'm not paying attention to anything else other than how to do a proper layer of paint, or how much cement glue to use. In this sense, this is an activity that resembles scholarship.
This is not the only similarity between model planes and journal articles or scholarly monographs. To wit:

  • Both, at least to me, are founded on moments of introspection and focus on very tiny details;
  • Both are, for the most part, self-centered activities. I'm not interested in displaying my models in a museum or anything like that (they're not good enough);
  • The process is painstakingly long, involves many steps, many of which repetitive or reiterative;
  • The process involves as much handwork (putting together things, making sure they fit, etc.) as creativity;
  • The finished product ends up lying on a bookshelf in my office, not quite forgotten, but more like a memento of some hours of loneliness and, paradoxically, of fun.

That's about it. If only I could produce articles as fast as I produce model planes... 

вторник, февраля 17, 2015

Minimalist Notes

Philip Glass can all too often sound like a pastiche of, well, Philip Glass. Today, for the first time in years, I listened to a piece by him that doesn't sound like it was written by an online Glass-music-generator: 4 Movements for 2 Pianos (2008).
To my ears, Michael Nyman can be hit-or-miss, alternatively sublime (hit, as in the Drowning by Numbers soundtrack suite) or headache-inducing (miss - can't think of an example right now). Water Dance is definitely a hit. 

среда, марта 12, 2014

The Maestro (Pt. 2)

But what had happened on that night?

He found it hard to tell for sure. It was a performance of Die Walküre at his home, the opera house where he had made his name, established himself, and over which he ruled with an iron fist. Outside, it was a cool summer night, the sky enveloped in a muffled, whitish light. Inside, the house was full, the orchestra ready for the prelude, for depicting Siegmund's mad escape through the forest as the thunder and lightning of Valhalla echoed over his head. The Maestro burst into the pit, the applause echoed through the hall and the spotlight shone on him. He climbed onto the podium, made a subtle curtsy, and turned around to his orchestra.

The applause came to an end and, for a split second, everything was silence: the heavenly silence he enjoyed ripping apart with the initial chord, whether played by the lower strings of the Walküre or the bassoon of Священная весна.

Yes, for a moment, everything was as he wanted.  

понедельник, августа 05, 2013

The Maestro (Pt. 1)

Ever since that night, he could not step onto a podium without fearing that, at any moment, a burst of laughter would fill the concert hall or the opera house. He was unable to conduct without a glass or two of whisky, and his already famous attacks of fury and bouts of irritation on gala nights had acquired even more titanic proportions. He cancelled all three concerts he was going to conduct in Paris, a few hours before the first performance, after he noticed what he called a "sly smile" upon the first cello's face. The famous pianist Hans von Feuerwerke promised never to play again with him after being hit with his baton for playing the allegro in Chopin's First Piano Concerto too slowly. The leading soprano at the time, Renata Sottovoce, threatened to smash him under her one-hundred-and-seventy-five-kilo "coloratura machine" if he didn't stop complaining of the way she sang the Madness Aria in Lucia di Lammermoor. (Gasping for air like an asthmatic, the accompanying flutist had to be replaced after the seventeenth repetition of "Il dolce suono" during that recording session). The producer Ira de Olive, who had mentored the conductor during his early years and led him to international fame, had to intercede with the five-star hotel in London so that he could stay in another room after trashing his suite, the result of a night of too many drinks followed by too many nightmares in his sleep.

But what had happened on that night?

четверг, июня 28, 2012

Was Heimat für Sie bedeutet?

Heimat bedeutet für mich nicht unbedingt einen physischen Ort, und auch keine nationale, regionale oder lokale Idee, mit der ich mich identifiziere, obwohl es auch solche Ideen in meinem Leben gibt. Aber ich glaube, dass es für mich wichtiger ist, zu einer sprachlichen Gemeinschaft zu gehören. Ich meine damit, dass das Gefühl der Gemütlichkeit, das man bekommt, wenn man an seine Heimat denkt, auch – und für mich meistens – aus seiner Sprache entstehen kann. Diese sogenannte Heimatsprache kann die Muttersprache sein, die immer bleibt, auch wenn Reiche und Länder aufhören zu existieren: zum Beispiel, für den Schriftsteller Vladimir Nabokov, der nach der Revolution aus Russland in die „Hauptstadt der russischen Auswanderung“ – nach Berlin – geflohen war, konnte sein Heimatland nicht mit der Sowjetunion zusammenfallen. Seine Heimatstadt, Sankt Petersburg, war in Petrograd und dann Leningrad umbennant worden. Offiziell war Nabokov bis zu dem Zeitpunkt, als er 1945 die amerikanische Staatsangehörigkeit erwarb, ein staatenloser Bürger. Trotzdem hatte Nabokov bis zum Zweiten Weltkrieg seine Romane auf Russisch geschrieben. Für ihn blieb seine Heimat die russische Sprache, die er weiter benutzte und, vielleicht, zum höchsten Niveau der ästhetischen Schönheit und literarischen Vervollkommnung geführt hat.

Die „Hauptstadt der russischen Auswanderung“

Aber die Heimatsprache muss nicht immer unbedingt die Muttersprache sein: für Nabokov war deswegen zwar auch Englisch eine „Heimatsprache“, die er seit seiner Kinderheit sprechen konnte, und zu der er während des Zweiten Weltkriegs zurückgekehrt war, als er in Paris wohnte. Vielleicht war für ihn Englisch ein „imaginäres Heimatland“, bevor es zu einem „adoptierten Heimatland“ geworden war, als Nabokov in die USA umgezogen war. Im Gegensatz zu der „transzendentalen Obdachlosigkeit“, über die Georg Lukács in seiner „Theorie des Romans“ spricht, einer Obdachlosigkeit, die tatsächlich mit dem Verlust der alten Reiche und des alten Europas nach dem Ersten Weltkrieg zusammenhing, steht die Heimatsprache als ein unsichtbares, unerhebliches Land, zu dem man immer zurückkehren kann.

среда, июня 01, 2011

"Faire du ciel le plus bel endroit de la terre"

"The title of Saint-Exupéry's novel, Vol de nuit (Night Flight), cannot possibly have the resonance for us today that it had for him and his readers when he wrote it. Who among us today regards 'the conquest of the night by the airplane' as a manifestation of 'the grandeur of the modern world?' And yet one of the most perceptive reviewers of Vol de nuit dwelt on this aspect of the book. 'Flying by night without access to brightly lighted airfields means death. To be lost in the clouds during a night flight means the risk of running into a cliff or a mountain, to crash. To find yourself in a storm means being destroyed.'"

(Robert Wohl, The Spectacle of Flight: Aviation and the Western Imagination, 1920-1950. New Haven: Yale UP, 2005, p. 176.)

понедельник, мая 10, 2010

"All those bourgeois academics!..."
I said, between wakefulness and sleep.
Rustle of acid-free paper.

суббота, августа 02, 2008

Коломенское под дождём

В среду я был в Коломенском, но я не просто посмотрел на то, что все туристы смотрят там - то есть, ворота, церкви, колокольню. Мне хотелось гулять по парку, просто потому, что мне нравится быть одинокий в парке, в саду.

(Также было сегодня. Я ехал в ВДНХ, а потом шёл пешком в Останкино, чтобы купить билет на концерт, который начинается только через три часа. Поэтому я пошёл в Парк Останкино, рядом с усадьбой, и там немножко погулял, а потом сидел и отдыхал на полчаса. Вернулся в ВДНХ, чтобы купить что-нибудь на обед, но почты сразу после того, как купил блин с курицей, начался сильный дождь. Съел блин быстро-быстро, потом вернулся под грозой в Останкино. К счастью, я взял зонтик, который, к сожалению, не сохранил нижную часть моих ног от дождя.)

Но, и в парке в Коломенском начался дождь. Этот дождь не был такой сильный, как сегодня в ВДНХ, но был ещё достаточный. Я открыл мой зонтик, и продолжал гулять, и парк, надо сказать, был очень красивый под дождём. Красота была, конечно, особенным видом, смешанным с меланхолией, с некоим внутренным спокойствием. Интересно, кстати, что недалеко от центра такого огромного города человек может найти такие совсем спокойные места, как Царицыно, Коломенское, и даже сам парк в Останкине. Это, наверное, некое эхо этих переулок, о которых я написал в другой статье.

суббота, июля 26, 2008

О маленьких музеях в Москве

На этой неделе я был в совсем забытом музее в центре Москвы. Называется он Музей архитектуры им. Щусева. Маленький музей, даже плохой: в нём практично ничего не было, кроме одного зала, посвященного проектам современных инностранных и русских архитекторов - и где, как пролог для выставки, показываются проекты советских архитекторов - и другого зала, посвященного одному из самых талантливых зодчих в советское время. К сожаленю, забыл как его зовут, но, тем не менее, интереснейший архитектор.

Был также в музее Лермонтова, как будто спрятанном за многоэтажными зданиями улицы Нового Арбата. Видимо, что туда люди посещают более, чем в музее им. Щусева. Тем не менее, это вряд ли достаточное количество посетителей. Я пришёл один, и один слушал очень подробные объяснения обо всём, что там показываются. Хорошо осведомлённый гид - женщина, которая изучается биографию и творчество Лермонтова во всю жизнь - наверно очень обрадовался моим присутствием, так же, как кассирша в музее Щусева, которая даже поблагодарила меня за посещение.

И вот, между прочим, то, что мне нравится в этих маленьких - или просто не часто посещаемых - музеях в Москве: кроме того, что здесь я могу спокойно видет всё, что мне интересует, я чувствую, что моё присутствие никого не мешает; что
приятно тем, которые здесь работают, что я пришёл и интересуюсь этим местом. Это хорошее чувство, что я - дорогой гость здесь.

четверг, июля 24, 2008

По переулкам Москвы

Я больше всего люблю гулять по переулкам Москвы, по маленьким, забытым улицам в центре города, на Арбате, в Замоскворечье. Это очень интересное событие, когда идёшь по шумной улице (по Садовую колцу, по бульварам) и, повернувшись куда-то, внезапно находишься на каком-то спокойном, пустом переулке, совсем необыкновенном в столице большой страны.

Это, кстати, важная особенность Москвы, в сопротивление к Петербургу. Петербург построили, чтобы город стал столицей бывшей Российской Империи. Улицы там все широкие, монументальные, как будто город никому был место жительства, и никто не хотел, чтобы город стал домом кому-нибудь. Только хотели, чтобы Петербург являлся некиим объектом во выставке сил Империи.

Москва, с другой стороны, занималась штаб-квартирой Великого Князя и потом Царя, но она, по этому самому поводу, никогда не пересталась быть средневековой столицей, где организационная сила Императора не воздействовала полностью, по крайней мере до советских времён, когда город вновь стал столицей, и когда Сталин действительно решил, чтобы она стала некиим империальным городом, центром мирового социализма. Поэтому построили в Москве высотные здания, парки, большие садовые улицы. Но тем не менее Москва успела сохранить свою непредсказуемость, свои загадочные переулки, свой минувший вид, обновлен в конце XIX-ого века, и сохранен до сих пор на Арбате, в Замоскворечье, в песниях Булата Окуджавы и в городском пространстве стихотворений Брюсова.

пятница, мая 30, 2008

Об отношениях государства к искусству в России

В России государство относится к искусствоведам и писателям хуже, чем в любой стране в мире (наверно, исключая Китай в сегодняшнее время). Очень любопытно заметить, что во всю историю России государство так интересовалось тем, что граждане писали и делали, что в разные исторические времена многие из этих художников, актёров, писателей были арестованы или даже убиты оттого, что их произведения, по какой-то причине, не привлекали тех, кто работал на власть в это время. Легко отметить, что цензурная власть в России всегда была строгой, независимо от стороны, принятой государствой; то-есть, в любое время в истории России, государственная цензура является важнейшим средством хранения этой самой государственной власти в идеологической области, и таким образом является некой “четвёртой силой” – хотя в России обычно только одна сила на самом деле существовала: царская, государевная сила, сила вождя. Поэтому лучше называть цензуру “второй силой”, чем этой самой “четвёртой”.

Даже интереснее для наблюдателя русского литературного и художественного процесса, многие писатели не только принимали цензурные решения, но также были близки к власти и действовали согласно её желанию. Такой, например, Александр Пушкин, обычно отправлял прямо царю свои последние произведения, даже перед тем, как их цензуре посылать. Кроме него, Борис Пастернак и Михаил Булгаков очень странно относились к вождю, то-есть к Сталину. Первый из них, хотя не всегда соглашался с решениями Сталина, однажды с ним разговаривал по телефону, и этот случай, видимо, оставил болшое впечатление на Бориса Леонидовича. Наверно, из-за того, что он боялся уехать из России по политическим причинам, Пастернак тоже производил автоцензуру, особенно после Второго съезда советских писателей в 1933-м году, когда государственные силы приказали всем писателям выражать через литературу изменения, которые происходили в социалистическом мире. Но Пастернак раньше был революционером в форме; в своей поэзии он не был “за” или “против” режима. Булгаков, с другой стороны, писал сатиры советской жизни, которые не были опубликованы или постановлены в его время, хотя сам Сталин посмотрел одну из его пьес, и пьеса ему очень понравилась. Этот факт, наверно, избавил Булгакова от смерти, хотя ему всегда было трудно найти работу, и он почти ничего не опубликовал при своей жизни.

Поэтому, очевидно, что цензура в России – это феномен, который не зависит просто от тех официальных членов интеллектуальной милиции, но также от самих писателей, и от вождя. Это очень загадочно, именно почему власть так внимательно желает контролировать литературу, в то время как в других (западных) странах, как США или в Западной Европе люди свободны – они могут читать то, что хотят, и публиковать то, что пишут, без проблем (исключая экстремальные примеры, как, например, нацистские тексты в Германии, которые запрещены законом). И, тем не менее, никакие революции не происходят в этих странах, хотя цензура не так строга. Правда, сейчас в России государство не обращает такого внимания на литературу, как раньше. Пожалуй, это – знак, что сегодняшняя литература – меньше значима, чем во времена Пушкина и Пастернака?

четверг, мая 22, 2008

О развитии образа города в литературе

Знаменитый философ и филолог Михаил Бахтин в одном из своих произведений (в тексте “Эпос и роман”) пишет о том, как и герой и рассказчик в романе ближе друг к другу и к читателю, чем в эпическом жанре. Роман – это жанр, в котором изображены персонажи, которых читатель может принимать за таких же, как он сам, действительно живущих лиц, со своими заботами, чувствами и собственными отношениями к тому же самому миру, в котором существует читатель. Для Бахтина, время и пространство в романе более важны, чем в эпосе, потому что персонажи в романе принадлежат в каком-то смысле к настоящему; эпические персонажи, с другой стороны, существуют независимо от настоящего (и даже от прошедшего) времени, и даже пространство, в котором действуют эпические герои, не совсем связано с местом пребывания читателя (или слушателя, в гомеровское время).

Что касается исследования пространства в обоих жанрах, интересно заметить, что в романе – параллельно с развитием и ростом городов после средних веков, в процессе, который продолжается и до сегодняшнего дня – города чаше всего становятся местами, где герои живут и действуют. В эпопее же, приключения героев происходят вне города, на море, на поле битвы (которое может быть городом, как, например, Троя в Иллиаде), в замке. Когда роман достиг своего апогея во второй половине девятнадцатого века, персонажи в самых показательных примерах этой формы (Преступление и наказание, Анна Каренина, романы Диккенса, Генри Джеймса, Машадо де Ассиса, и т. д.) жили в городах, и их действия в этих произведениях тесно связываются с окружающим миром, до такой степени, что невозможно представить себе персонажа, как, например, Раскольникова, живущим в деревне. Раскольников принадлежит к городу – точнее, к Петербургу – более чем, скажем, Улисс принадлежит к Итаке. Кстати, Улисса сегодня ассоциируют с Дублином из-за того, что Джойс назвал героя своего романа именем мифологического короля. Если бы это было иначе, то Улисс ассоциировался с героическими подвигами, а не с городом, где проживает этот романный персонаж.

Также интересно, что развитие города в истории означало, что не только один роман включил в себя образ городского пространства, но и другие жанры, как, например, поэзия. В бодлеровском цикле “Les Fleurs du Mal” Париж изображен как место, где лирический герой испытывает всё, что побуждает его к поэтической чувствительности. Поэтому также невозможно представить себе лирического героя в этом цикле, не живущим в Париже. Города, как мы видим, играют очень важную роль в романном искусстве; роман, можно даже сказать, является городским жанром, по существу. Пожалуй, образ города – основная черта романной формы, без которой роман никогда бы не стал тем, что он есть. Роман, в котором нет города, в котором присутствие города не важно – исключение из правила.

понедельник, мая 19, 2008

Poetry Corner

(With apologies for the wrong formatting, as Blogger seems to ignore my tabulation marks.)

om/zaúm p/ roman óssipovitch jákobson


O mundo desabava em tua volta,
e tu buscavas a alma que se esconde
no coração da sílaba SIM.
Consoante? Vogal? Um trem para Oslo.
Pares, contrastes, Moscous, línguas transmentais.
Na noite nórdica, um rabino, viking,
sonha um céu de oclusivas e bilabiais.


Um mundo, o velho mundo, árvore no outono,
Hitler entra em Praga, Rússia, revolútzia,
até nunca mais!
A lábiavelar tcheca
só vai até os montes Urais.


Roma, Rôman, romântico româ,
Jak, Jákob, Jákobson, filho de Jacó,
preservar as palavras dos homens.
Enquanto houver um fonema,
eu nunca vou estar só.

(La vie en close. São Paulo: Brasiliense, 1991, p. 57)

пятница, мая 16, 2008

О ностальгии

В эпоху Просвещения, когда все душевные и психологичные состояния былы анализированы и каталогизированы, впервые учёные обратили внимание на ностальгию как проблему, которую надо понимать точно. Но понимать это состояние – не совсем лёгкое задание. Ностальгия является, в простейшим смысле, тоской по родине и о пережитом, но, в наше время предмет этой тоски становится более амбивалентным и сомнительным. По какой же родине скучают люди, например, дети иммигрантов, которые родились в одной стране и вырастались в другой стране, даже не помня ничего о земле, где они жили совсем недолго в раннем детстве? По какому же потерянному времени, например, 60-м годам прошедшего столетия, тоскуют молодые люди, если они только родились в 80-х или 90-х годов?

Сегодня ностальгия является не только способом преодолеть физические пределы времени и пространства, о которых данный человек ещё сохраняет память. Сейчас возможно смотреть какой-либо фильм прошлого века, какую-либо передачу по телевидению с самого начала использования этих технологий; также возможно быть свидетелем любого исторического феномена (начала и распада группы Beatles, Второй мировой войны, Олимпийских игр) двадцатого века, найдя огромное количество записи, фильмов, фотографий, передач, книг и документов о каждом из этих феноменов. Поэтому в наше время возникает настоящее направление на тоску, не о пережитом, но о тех эпохах, в которых ностальгийский человек совсем не жил.

Это направление, честно говоря, уже существовало в романтическом времени, когда впервые для немцев и других европейских народов изгнание явилось отделением от родины, а не только от местожительства; ещё раньше еврейский народ пережил такое длинное изгнание, что поколение, основавшее израильское государство в 50-х годов, вернулось в землю, в которой евреи не были более тысячи лет. Но сегодняшняя, парадоксальная ностальгия – это совсем другое событие, вызываемое развитием, в последные десятилетия, средств сохранения информации и ростом массовой культуры, основанной на регулярной переосмыслении тем и видов ранних поколений.

Трудно сказать сегодня, подлинна ли ностальгия, которая охватывает людей из Америки, Европы, России и, вообще, из всего индустриализованного мира. Можно убедиться в том, что сегодняшнее ностальгическое чувство построено в искусственном образе, поглощённом из массовой культуры. Но можно также спросить, настоящие ли образы отдалённой родины и потерянного времени, которые писатели и другие художники использовали в их ностальгических произведениях?

суббота, мая 10, 2008

Самолёт – остаток прошлого и знак современности

С тех времён, когда в начале прошлого столетия изобретатели первых машин, использовавших неподвижные крылья, пролетели несколько метров над землею и поразили воображение зрителей с обеих сторон Атлантийского океана, человек не мог уже представить себя без способности побеждать над силою притяжения. Способность летать поразила и учёных, и художников, и писателей и даже тех, которые только интересовались новейшими технологическими произведениями. Ещё удивительнее было развитие проектов самолётов в начальных годах после первого полёта. Меньше чем десяти лет после первого полёта, самолёты уже использовались в Первой мировой войне, а в начале пятидесятых годов эти машины уже могли перевозить пассажиров из Лондона в Нью-Йорк без остановок.

Самолёт принадлежал к прошлому веку и был характерным для того века, полного новаторства, больше чем поезд, который распространился раньше, во второй половине девятнадцатого века, больше чем корабль, который всегда был популярен как массивное перевозочное средство людей и товаров, и даже больше, чем автомобиль, который возможно считать эволюциею экипажа или коляски (напомним, что в самом начале развития автомобилей, им дали название “коляска без коней”). Самолёт был совершенно другим феноменом. Хотя писатели научной литературы, как, например, Жюль Верн, уже воображали машины, которые походили бы на будущий самолёт, в проектах первых самолётов их изобретатели использовали концепции, которые раньше никогда (или почти никогда) не были проверены в реальном мире. Дальше, развитие самолёта принадлежало к двадцатому веку, и вследствие этого развития были возможными такие значимые события, как путешествие космонавтов на Луну или запуск спутника на орбиту Земли.

Сейчас, в начале двадцать первого века, самолёты и путешествие в них, наверно не так престижны, как они были в первые десятилетия после Второй мировой войны. Тогда развитие международного и трансатлантического путешествия на самолётах привело к тому, что Боинг 747, выпущенный в 1970-м году и один из самых больших пассажирских самолётов в мире, преобладал направлении над Атлантийским и Тихим океанами. Из-за развития реактивного двигателя после войны, и следовательно из-за развития Боинга 747, являвшегося символом эры путешествий дальнего следования, улететь в любое место в мире стало совсем легко и быстро. Может быть, путешествия стали слишком лёгкими и быстрими: знак современной эры – быстрота, объективность, даже неглубокость наших отношений к окружаюшему нас миру, хотя после террористических нападений в сентябре 2001-го года в Америке, в которых самолёты были использованы террористами как оружия, условия путешествия стали совсем труднее. Тем не менее, обязательно сегодня рассматривать самолёт как первые свидетели механического полёта смотрели на него, то-есть не только как перевозочное средство, а также как удивительное достижение, результат технологии и человеческого желания преодолеть любой предел саморазвития, как сам Икар со своими восковыми крыльями.