пятница, апреля 22, 2016

How Did I Get Here?

A while ago, a friend on Facebook posted a link to an article that had the following illustration:

My friend wondered whether the same applies to professors. While I suppose that most professors also possess a rather troubling combination of the two attributes (but with little to no art to arise as a result of said combination), the logical question ensuing from this realization is whether I, as an aspiring-actual faculty member, possess any such thing as "Absolute Narcissism" in significant amounts. And the answer, if I may be allowed to be modest, self-effacing, and cripplingly self-doubtful, is no.

  • I don't go around saying that my dissertation will completely change my rather small field once it comes out in book form.
  • I don't tell students in my classes that they make up a small privileged group of, well, students in my classes.
  • If someone shoots down an idea I present in the classroom or at some "scholarly" discussion, I usually clarify (not very well) my position, but don't make a substantial effort to convince my counterpart that I am right or that my point of view is worth pondering.

Actually, the last one might fall under the category of borderline "narcissism" in a rather perverse way: I guess I could interpret this instance as "I know I am right, and I don't care whether you agree because my view is the only that counts to me." I am not saying I actually think such things; the outcome is always more along the lines of "crippling self-doubt," but, as this example demonstrates, the two spheres are indeed closer than we may think.

But the answer, ultimately, is that, despite apparent efforts to make the work of the university more integrated in the world at large, success in academia is still measured, to a great extent, by how effectively one's narcissism (tempered by self-doubt in a carrot-and-stick dialectic) translates into fruits of research and teaching. And - here comes the crippling self-doubt again - I'm not sure if I can carry out any research - or teaching, for that matter - without the belief that what I am doing will make a difference to other people besides me. And, since my research makes little difference even to myself, this just brings me back to the point at which I have little motivation to start, or continue what I already started.   

понедельник, апреля 18, 2016

Model Planes and Scholarship

I've taken up a hobby--assembling model planes.
Well, it's, so to speak, a hobby: I don't really do this often enough for it to count as a permanent activity. I assembled a MiG-15 last summer, and have started assembling a MiG-29 now, which will take some time to complete, given how slowly I'm moving along.
It's a curiously relaxing activity, to assemble model planes. I enjoy the moments when I'm not paying attention to anything else other than how to do a proper layer of paint, or how much cement glue to use. In this sense, this is an activity that resembles scholarship.
This is not the only similarity between model planes and journal articles or scholarly monographs. To wit:

  • Both, at least to me, are founded on moments of introspection and focus on very tiny details;
  • Both are, for the most part, self-centered activities. I'm not interested in displaying my models in a museum or anything like that (they're not good enough);
  • The process is painstakingly long, involves many steps, many of which repetitive or reiterative;
  • The process involves as much handwork (putting together things, making sure they fit, etc.) as creativity;
  • The finished product ends up lying on a bookshelf in my office, not quite forgotten, but more like a memento of some hours of loneliness and, paradoxically, of fun.

That's about it. If only I could produce articles as fast as I produce model planes... 

вторник, февраля 17, 2015

Minimalist Notes

Philip Glass can all too often sound like a pastiche of, well, Philip Glass. Today, for the first time in years, I listened to a piece by him that doesn't sound like it was written by an online Glass-music-generator: 4 Movements for 2 Pianos (2008).
To my ears, Michael Nyman can be hit-or-miss, alternatively sublime (hit, as in the Drowning by Numbers soundtrack suite) or headache-inducing (miss - can't think of an example right now). Water Dance is definitely a hit. 

среда, марта 12, 2014

The Maestro (Pt. 2)

But what had happened on that night?

He found it hard to tell for sure. It was a performance of Die Walküre at his home, the opera house where he had made his name, established himself, and over which he ruled with an iron fist. Outside, it was a cool summer night, the sky enveloped in a muffled, whitish light. Inside, the house was full, the orchestra ready for the prelude, for depicting Siegmund's mad escape through the forest as the thunder and lightning of Valhalla echoed over his head. The Maestro burst into the pit, the applause echoed through the hall and the spotlight shone on him. He climbed onto the podium, made a subtle curtsy, and turned around to his orchestra.

The applause came to an end and, for a split second, everything was silence: the heavenly silence he enjoyed ripping apart with the initial chord, whether played by the lower strings of the Walküre or the bassoon of Священная весна.

Yes, for a moment, everything was as he wanted.  

понедельник, августа 05, 2013

The Maestro (Pt. 1)

Ever since that night, he could not step onto a podium without fearing that, at any moment, a burst of laughter would fill the concert hall or the opera house. He was unable to conduct without a glass or two of whisky, and his already famous attacks of fury and bouts of irritation on gala nights had acquired even more titanic proportions. He cancelled all three concerts he was going to conduct in Paris, a few hours before the first performance, after he noticed what he called a "sly smile" upon the first cello's face. The famous pianist Hans von Feuerwerke promised never to play again with him after being hit with his baton for playing the allegro in Chopin's First Piano Concerto too slowly. The leading soprano at the time, Renata Sottovoce, threatened to smash him under her one-hundred-and-seventy-five-kilo "coloratura machine" if he didn't stop complaining of the way she sang the Madness Aria in Lucia di Lammermoor. (Gasping for air like an asthmatic, the accompanying flutist had to be replaced after the seventeenth repetition of "Il dolce suono" during that recording session). The producer Ira de Olive, who had mentored the conductor during his early years and led him to international fame, had to intercede with the five-star hotel in London so that he could stay in another room after trashing his suite, the result of a night of too many drinks followed by too many nightmares in his sleep.

But what had happened on that night?

четверг, июня 28, 2012

Was Heimat für Sie bedeutet?

Heimat bedeutet für mich nicht unbedingt einen physischen Ort, und auch keine nationale, regionale oder lokale Idee, mit der ich mich identifiziere, obwohl es auch solche Ideen in meinem Leben gibt. Aber ich glaube, dass es für mich wichtiger ist, zu einer sprachlichen Gemeinschaft zu gehören. Ich meine damit, dass das Gefühl der Gemütlichkeit, das man bekommt, wenn man an seine Heimat denkt, auch – und für mich meistens – aus seiner Sprache entstehen kann. Diese sogenannte Heimatsprache kann die Muttersprache sein, die immer bleibt, auch wenn Reiche und Länder aufhören zu existieren: zum Beispiel, für den Schriftsteller Vladimir Nabokov, der nach der Revolution aus Russland in die „Hauptstadt der russischen Auswanderung“ – nach Berlin – geflohen war, konnte sein Heimatland nicht mit der Sowjetunion zusammenfallen. Seine Heimatstadt, Sankt Petersburg, war in Petrograd und dann Leningrad umbennant worden. Offiziell war Nabokov bis zu dem Zeitpunkt, als er 1945 die amerikanische Staatsangehörigkeit erwarb, ein staatenloser Bürger. Trotzdem hatte Nabokov bis zum Zweiten Weltkrieg seine Romane auf Russisch geschrieben. Für ihn blieb seine Heimat die russische Sprache, die er weiter benutzte und, vielleicht, zum höchsten Niveau der ästhetischen Schönheit und literarischen Vervollkommnung geführt hat.

Die „Hauptstadt der russischen Auswanderung“

Aber die Heimatsprache muss nicht immer unbedingt die Muttersprache sein: für Nabokov war deswegen zwar auch Englisch eine „Heimatsprache“, die er seit seiner Kinderheit sprechen konnte, und zu der er während des Zweiten Weltkriegs zurückgekehrt war, als er in Paris wohnte. Vielleicht war für ihn Englisch ein „imaginäres Heimatland“, bevor es zu einem „adoptierten Heimatland“ geworden war, als Nabokov in die USA umgezogen war. Im Gegensatz zu der „transzendentalen Obdachlosigkeit“, über die Georg Lukács in seiner „Theorie des Romans“ spricht, einer Obdachlosigkeit, die tatsächlich mit dem Verlust der alten Reiche und des alten Europas nach dem Ersten Weltkrieg zusammenhing, steht die Heimatsprache als ein unsichtbares, unerhebliches Land, zu dem man immer zurückkehren kann.

среда, июня 01, 2011

"Faire du ciel le plus bel endroit de la terre"

"The title of Saint-Exupéry's novel, Vol de nuit (Night Flight), cannot possibly have the resonance for us today that it had for him and his readers when he wrote it. Who among us today regards 'the conquest of the night by the airplane' as a manifestation of 'the grandeur of the modern world?' And yet one of the most perceptive reviewers of Vol de nuit dwelt on this aspect of the book. 'Flying by night without access to brightly lighted airfields means death. To be lost in the clouds during a night flight means the risk of running into a cliff or a mountain, to crash. To find yourself in a storm means being destroyed.'"

(Robert Wohl, The Spectacle of Flight: Aviation and the Western Imagination, 1920-1950. New Haven: Yale UP, 2005, p. 176.)

понедельник, мая 10, 2010

"All those bourgeois academics!..."
I said, between wakefulness and sleep.
Rustle of acid-free paper.

понедельник, августа 10, 2009

Moscou Feliz (III/III)

"A garota Moscou Chestnova já estava no orfanato há dois anos; foi aqui que lhe deram um nome, um sobrenome, e até um patronímico, porque a menina lembrava muito incertamente seu nome e sua primeira infância. Ela achava que seu pai a chamava de Olya, mas ela não tinha certeza disso e se calava, como anônima, como aquele sujeito noturno que havia morrido. Então deram-lhe um nome em honra de Moscou, patronímico em memória de Ivan - típico soldado russo do Exército Vermelho, morto no campo de batalha - e sobrenome como sinal da honradez de seu coração,* que ainda não havia sucedido em se tornar desonrado, ainda que fosse há muito tempo infeliz."

*Honra em russo é chest', daí o sobrenome de Moscou: Chestnova.

суббота, августа 08, 2009

Moscou Feliz (II/III)

"Seu pai morrera de tifo, e a menina, faminta e órfã, saíra de casa e nunca mais voltara. Sua alma tendo adormecido, não se lembrando nem de pessoas, nem do espaço, por alguns anos ela vagou e se alimentou pela pátria, como no deserto, até ter acordado no orfanato e na escola. Ela se sentava na carteira à janela, na cidade de Moscou. No bulevar as árvores já pararam de crescer, e delas, sem a força do vento, as folhas caíam e cobriam a terra que havia sido calada - no longo sono do futuro; era o fim do mês de setembro, daquele ano, em que todas as guerras acabaram, e o transporte público começou a ser reestabelecido."

четверг, августа 06, 2009

Moscou Feliz (I/III)

About a year ago, on a flight across the Atlantic, with not much to do, I decided to try to translate something by Andrei Platonov, one of my favorite writers. Except that most of what he wrote is being translated or has already been translated into English, and at any rate I was not interested in translating him into English, but rather into a somewhat more unusual language (for Russian authors, that is). So, here are the first two or so paragraphs of Platonov's novel Schastlivaia Moskva (published in English as Happy Moscow; the link offers some more information on the novel).

"Um sujeito sombrio, carregando uma tocha ardente, correu pela rua em uma triste noite do fim do outono. Uma garotinha, tendo acordado como resultado de um triste sonho, o viu da janela de sua casa. Depois ela ouviu o forte estampido de uma arma de fogo e um triste, pobre grito - provavelmente assassinaram o sujeito que estava fugindo com a tocha ardente. Logo se ouviam muitos tiros longínquos e os rumores do povo na prisão perto dali... A garota adormeceu e esqueceu tudo que viu depois, noutros dias: ela era jovem demais, e a memória e a mente da primeira infância engendraram sua vida posterior no seu corpo para sempre. Porém, até os anos finais, inesperada e tristemente, para ela o sujeito incógnito se levantaria e fugiria - sob a pálida luz da memória - e novamente morreria na escuridão do passado, no coração da criança crescida. Entre a fome e o sono, no momento do amor ou de alguma outra jovem alegria - subitamente de longe, nos recônditos de seu corpo novamente ecoaria o desesperado grito do morto, e a jovem mulher imediatamente mudaria sua vida - interromperia a dança, se estivesse dançando, mais auspiciosa e compenetradamente trabalharia, se estivesse labutando, cobriria com as mãos o seu rosto, se estivesse sozinha. Naquela odiosa noite do fim do outono começara a Revolução de Outubro - naquela cidade, onde morava naquela época Moscou Ivanovna Chestnova. "

(More to follow...)

суббота, августа 02, 2008

Коломенское под дождём

В среду я был в Коломенском, но я не просто посмотрел на то, что все туристы смотрят там - то есть, ворота, церкви, колокольню. Мне хотелось гулять по парку, просто потому, что мне нравится быть одинокий в парке, в саду.

(Также было сегодня. Я ехал в ВДНХ, а потом шёл пешком в Останкино, чтобы купить билет на концерт, который начинается только через три часа. Поэтому я пошёл в Парк Останкино, рядом с усадьбой, и там немножко погулял, а потом сидел и отдыхал на полчаса. Вернулся в ВДНХ, чтобы купить что-нибудь на обед, но почты сразу после того, как купил блин с курицей, начался сильный дождь. Съел блин быстро-быстро, потом вернулся под грозой в Останкино. К счастью, я взял зонтик, который, к сожалению, не сохранил нижную часть моих ног от дождя.)

Но, и в парке в Коломенском начался дождь. Этот дождь не был такой сильный, как сегодня в ВДНХ, но был ещё достаточный. Я открыл мой зонтик, и продолжал гулять, и парк, надо сказать, был очень красивый под дождём. Красота была, конечно, особенным видом, смешанным с меланхолией, с некоим внутренным спокойствием. Интересно, кстати, что недалеко от центра такого огромного города человек может найти такие совсем спокойные места, как Царицыно, Коломенское, и даже сам парк в Останкине. Это, наверное, некое эхо этих переулок, о которых я написал в другой статье.

суббота, июля 26, 2008

О маленьких музеях в Москве

На этой неделе я был в совсем забытом музее в центре Москвы. Называется он Музей архитектуры им. Щусева. Маленький музей, даже плохой: в нём практично ничего не было, кроме одного зала, посвященного проектам современных инностранных и русских архитекторов - и где, как пролог для выставки, показываются проекты советских архитекторов - и другого зала, посвященного одному из самых талантливых зодчих в советское время. К сожаленю, забыл как его зовут, но, тем не менее, интереснейший архитектор.

Был также в музее Лермонтова, как будто спрятанном за многоэтажными зданиями улицы Нового Арбата. Видимо, что туда люди посещают более, чем в музее им. Щусева. Тем не менее, это вряд ли достаточное количество посетителей. Я пришёл один, и один слушал очень подробные объяснения обо всём, что там показываются. Хорошо осведомлённый гид - женщина, которая изучается биографию и творчество Лермонтова во всю жизнь - наверно очень обрадовался моим присутствием, так же, как кассирша в музее Щусева, которая даже поблагодарила меня за посещение.

И вот, между прочим, то, что мне нравится в этих маленьких - или просто не часто посещаемых - музеях в Москве: кроме того, что здесь я могу спокойно видет всё, что мне интересует, я чувствую, что моё присутствие никого не мешает; что
приятно тем, которые здесь работают, что я пришёл и интересуюсь этим местом. Это хорошее чувство, что я - дорогой гость здесь.

четверг, июля 24, 2008

По переулкам Москвы

Я больше всего люблю гулять по переулкам Москвы, по маленьким, забытым улицам в центре города, на Арбате, в Замоскворечье. Это очень интересное событие, когда идёшь по шумной улице (по Садовую колцу, по бульварам) и, повернувшись куда-то, внезапно находишься на каком-то спокойном, пустом переулке, совсем необыкновенном в столице большой страны.

Это, кстати, важная особенность Москвы, в сопротивление к Петербургу. Петербург построили, чтобы город стал столицей бывшей Российской Империи. Улицы там все широкие, монументальные, как будто город никому был место жительства, и никто не хотел, чтобы город стал домом кому-нибудь. Только хотели, чтобы Петербург являлся некиим объектом во выставке сил Империи.

Москва, с другой стороны, занималась штаб-квартирой Великого Князя и потом Царя, но она, по этому самому поводу, никогда не пересталась быть средневековой столицей, где организационная сила Императора не воздействовала полностью, по крайней мере до советских времён, когда город вновь стал столицей, и когда Сталин действительно решил, чтобы она стала некиим империальным городом, центром мирового социализма. Поэтому построили в Москве высотные здания, парки, большие садовые улицы. Но тем не менее Москва успела сохранить свою непредсказуемость, свои загадочные переулки, свой минувший вид, обновлен в конце XIX-ого века, и сохранен до сих пор на Арбате, в Замоскворечье, в песниях Булата Окуджавы и в городском пространстве стихотворений Брюсова.

пятница, мая 30, 2008

Об отношениях государства к искусству в России

В России государство относится к искусствоведам и писателям хуже, чем в любой стране в мире (наверно, исключая Китай в сегодняшнее время). Очень любопытно заметить, что во всю историю России государство так интересовалось тем, что граждане писали и делали, что в разные исторические времена многие из этих художников, актёров, писателей были арестованы или даже убиты оттого, что их произведения, по какой-то причине, не привлекали тех, кто работал на власть в это время. Легко отметить, что цензурная власть в России всегда была строгой, независимо от стороны, принятой государствой; то-есть, в любое время в истории России, государственная цензура является важнейшим средством хранения этой самой государственной власти в идеологической области, и таким образом является некой “четвёртой силой” – хотя в России обычно только одна сила на самом деле существовала: царская, государевная сила, сила вождя. Поэтому лучше называть цензуру “второй силой”, чем этой самой “четвёртой”.

Даже интереснее для наблюдателя русского литературного и художественного процесса, многие писатели не только принимали цензурные решения, но также были близки к власти и действовали согласно её желанию. Такой, например, Александр Пушкин, обычно отправлял прямо царю свои последние произведения, даже перед тем, как их цензуре посылать. Кроме него, Борис Пастернак и Михаил Булгаков очень странно относились к вождю, то-есть к Сталину. Первый из них, хотя не всегда соглашался с решениями Сталина, однажды с ним разговаривал по телефону, и этот случай, видимо, оставил болшое впечатление на Бориса Леонидовича. Наверно, из-за того, что он боялся уехать из России по политическим причинам, Пастернак тоже производил автоцензуру, особенно после Второго съезда советских писателей в 1933-м году, когда государственные силы приказали всем писателям выражать через литературу изменения, которые происходили в социалистическом мире. Но Пастернак раньше был революционером в форме; в своей поэзии он не был “за” или “против” режима. Булгаков, с другой стороны, писал сатиры советской жизни, которые не были опубликованы или постановлены в его время, хотя сам Сталин посмотрел одну из его пьес, и пьеса ему очень понравилась. Этот факт, наверно, избавил Булгакова от смерти, хотя ему всегда было трудно найти работу, и он почти ничего не опубликовал при своей жизни.

Поэтому, очевидно, что цензура в России – это феномен, который не зависит просто от тех официальных членов интеллектуальной милиции, но также от самих писателей, и от вождя. Это очень загадочно, именно почему власть так внимательно желает контролировать литературу, в то время как в других (западных) странах, как США или в Западной Европе люди свободны – они могут читать то, что хотят, и публиковать то, что пишут, без проблем (исключая экстремальные примеры, как, например, нацистские тексты в Германии, которые запрещены законом). И, тем не менее, никакие революции не происходят в этих странах, хотя цензура не так строга. Правда, сейчас в России государство не обращает такого внимания на литературу, как раньше. Пожалуй, это – знак, что сегодняшняя литература – меньше значима, чем во времена Пушкина и Пастернака?